Буйнакск похищение детей

Содержание статьи:

Приговоренные заживо

Каспийский теракт: под бой фанфар силовики ломают челюсти и жизни

26.07.2002 в 00:00, просмотров: 1713

Записка была куцая. Грубо оторванная четвертушка листа, торопливо исписанная с обеих сторон, но именно этот клочок был для меня во сто крат важнее, чем все официальные документы с красивыми грифами и витиеватыми подписями:

“Прокурору республики Дагестан Яралиеву.
Прошу вашего разрешения встретиться мне с обозревателем “Московского комсомольца” тов. Хинштейн А.Е. Узнав о том, что я ищу встречи с “Моск. комсомольцем”, меня хотят выписать в СИЗО, хотя на деснах у меня стоит шина и болит грудная клетка. Сейчас в 13.20 я нахожусь в санчасти МВД”.

Я бережно прячу послание. Отныне в руках у меня — неоспоримое доказательство прокурорского вранья.
Вранья, которым “блюстители закона” потчевали ладно бы только меня. Но нет: им досыта накормлен и генерал Колесников, и генпрокурор Устинов. А заодно — миллионы россиян, искренне поверивших в то, что теракт в Каспийске — самый циничный и жестокий теракт последнего времени — благополучно раскрыт.

Из досье “МК”: 9 мая 2002 года в 9 часов 20 минут во время проведения праздничных торжеств в г. Каспийске сработало взрывное устройство. Теракт произошел в тот момент, когда колонна двигалась по центральной улице города. 42 человека погибло, 107 — получили ранения различной тяжести.

Еще лет десять назад мы и не подозревали о существовании этих населенных пунктов. Про Гагры или Гагауту знали все. Но кто знал о Буйнакске, станице Первомайская или о каком-нибудь Алхан-Юрте.
Географию Кавказа мы постигали через здравницы и курорты. Теперь — через сводки военных действий.
Впервые о дагестанском городке Каспийск страна узнала в 96-м, когда на воздух здесь взлетел жилой дом с семьями пограничников. И вот — шесть лет спустя — Каспийск снова в центре внимания.
Уже в день взрыва президент объявил, что берет дело под личный контроль. Силовики клянутся, что раскроют его, чего бы им это ни стоило, что это — дело чести.
Сколько таких клятв слышали мы уже. Но на сей раз — случается чудо. И двух месяцев не проходит с момента трагедии, как прокуратура рапортует: каспийский теракт раскрыт.
Заместитель генпрокурора Владимир Колесников, который курирует расследование дела, заявляет: преступление организовала террористическая группа, засланная из Чечни полевым командиром Раппани Халиловым. Все бандиты установлены и объявлены в розыск.
Кроме того, говорит Колесников, задержано шесть военнослужащих из 136-й армейской бригады, расположенной по соседству в Буйнакске. Это именно они продали террористам мину, которая унесла 42 жизни.
Налогоплательщики и президент хлопают в ладоши, прокурорские заранее вертят дырки в мундирах. Вот оно — наглядное подтверждение неотвратимости закона.
И никому нет дела, что тем временем, пока прокуратура бьет в фанфары, на больничной койке мечется между жизнью и смертью человек, избранный на роль одного из главных злодеев в этом беспрецедентном по своему цинизму и вранье спектакле, почему-то именуемым правосудием.

Все началось с телефонного звонка:
— Вы не могли бы приехать в Дагестан.
Даже сквозь помехи межгорода было слышно, как волнуется командир 136-й бригады — той, где служили торговцы “каспийскими” минами, — полковник Вакульчук.
Вакульчук позвонил мне сам. Рассказ его сводился к тому, что в республике творятся очень странные вещи. Главному обвиняемому — начальнику инженерной службы бригады Ямковому — при допросе сломали челюсть. Другого арестанта, батальонного инженера Науменко, по слухам, чуть ли не забили до смерти.
Комбриг был растерян. На должность он заступил только в апреле. Принял бригаду — и тут такое.
— Я не защищаю своих людей, — объяснял он. — Виноваты — должны отвечать. Но надо же это доказать, а не под пытками выбивать показания! Никто толком понять не может, что происходит. Ни командованию, ни родным вразумительных ответов не дают. Если не вмешается пресса — просто не знаю, чем все закончится.

Всех въезжающих в Буйнакск встречает вкопанный в землю штендер. “Аллах акбар” — написано на нем.
Дагестан — республика мусульманская, что с горячностью подтверждает и мой провожатый — майор из политотдела. Он рассказывает даже, что несколько лет назад в Буйнакске публично сожгли двух супругов, которые украли ребенка для продажи органов.
— То есть как сожгли? — не сразу понимаю я. — А как же суд?
— Э-э, — майор машет рукой. — От суда дождешься. Их народ судил.
Кажется, я начинаю догадываться, чем еще, кроме судеб своих офицеров, обусловлено беспокойство комбрига Вакульчука. После того как во всеуслышанье было заявлено о причастности бригады к каспийскому взрыву, можно ожидать чего угодно: дагестанцы — люди горячие.
Впрочем, Вакульчука в части нет: в день моего приезда он с бойцами ушел на выполнение поставленной задачи. 136-я — бригада воюющая: участвовала в чеченских событиях с первого дня, потеряла более ста человек, вырастила пятерых Героев России, и даже сегодня подразделения ее находятся по ту сторону перевала. Вместо комбрига меня встречает его заместитель полковник Бочков.
— Лично я с трудом верю в происходящее, — Бочков старается как можно аккуратнее формулировать фразы. — Вот, скажем, подполковник Ямковой. Вместе были в Чечне. Знаю, как щепетилен он именно в вопросах взрывобезопасности, и чтобы передать мину террористам. Сомневаюсь.
Выясняется, что всего в части арестовано шесть человек. Вышеназванный уже подполковник Ямковой. Старший инженер техчасти батальона капитан Науменко. Командир саперного взвода лейтенант Ведерников. Водитель Ямкового — Солтанбеков и два прапорщика — бывший и нынешний начальники склада инженерных боеприпасов. Есть и седьмой: начальник квартирно-эксплуатационной части (КЭЧ) Буйнакского гарнизона подполковник Рамазанов.
Все они — по версии следствия — причастны к хищению и продаже противопехотной мины МОН-90, которая якобы и взорвалась в Каспийске.
Уже само по себе это довольно странно. Обычно в подобных преступлениях оказываются замешанными двое, от силы трое людей в погонах. Здесь же — целое офицерское собрание.
Странность эта, увы, не единственная. Ну например: оказывается, еще весной подполковник Ямковой инициировал проверку склада инженерных боеприпасов и обнаружил недостачу 50 килограммов тротила. Начальника склада отстранили от должности, военная прокуратура возбудила дело. Теперь же этот начальник склада — прапорщик Гаджиев — арестован вместе с Ямковым.
— Какой смысл было ему поднимать скандал?! — недоумевает полковник Бочков. — Если бы он действительно украл эту мину — сидел бы тихо. Да и вообще здесь нет нужды похищать со складов взрывчатку: Дагестан и без того насыщен боеприпасами, особенно районы, прилегающие к Чечне.
Как раз во время моей командировки саперы бригады возвращаются из Ботлихского района: они нашли и обезвредили именно МОН-90, установленную неизвестно кем: то ли федералами, то ли боевиками. Но.
— Это же самый простой вариант! — кипятится предшественник Ямкового на посту начальника инженерной службы подполковник Гаглоев. — У следствия ход мысли один: если мина — значит, военные. Если военные — значит, 136-я бригада. Если бригада — значит, саперы. Больше некому.
Гаглоев служит теперь в 58-й армии. Служит, надо полагать, неплохо: на груди его внушительная наградная колодка. В вину Ямкового он не верит. Не верит хотя бы и потому, что, как он говорит, начальнику инженерной службы незачем торговать минами. При желании заработать можно и без такого риска.
— У него в подчинении — семь экскаваторов, два подъемных крана, скрепер. Нужны были бы ему деньги — без проблем: сдавай в аренду, и все. Один скрепер приносит в день до тысячи рублей. А уж у начальника КЭЧ — таких проблем и вовсе нет. Что ему грошовая мина?!

Светлана Ямковая — жена арестанта — передвигается теперь только при помощи костыля. Увидев мужа после задержания, она от ужаса упала и сломала ногу.
— В день ареста меня не было в Дагестане. Гостила у родителей. Возвращаюсь домой — все перевернуто, полный разгром. Но если был обыск — почему без понятых? Почему квартира не опечатана? Так ведь нельзя, правильно.
— Сразу после возвращения, — продолжает Ямковая, — я помчалась в Махачкалу. Сумела пробраться к нему в палату — в госпиталь, и вот верите: узнала только по прическе. Лицо желтое, в кровоподтеках, челюсть сломана, через десны продернута закрученная на концах проволока. Ни говорить, ни двигаться, ни пить, ни есть он не мог: кормили через трубочку.
Ямковая показывает мне камуфляж, в который был одет подполковник в день задержания. Половина пуговиц оторвана с мясом, бурые пятна засохшей крови. Рядом, на столе, лежит медаль Суворова, которой подполковник был награжден за Чечню.
Только что стоят эти награды? У соседа Ямкового по площадке — капитана Науменко — есть и орден Мужества, и медаль “За отвагу”, но жена его даже не знает, жив ли ее муж или мертв. Командованию о судьбе своего офицера тоже ничего неизвестно.
— Пошли разговоры, будто Науменко забили до смерти на допросе, — подтверждает слова комбрига его заместитель Бочков. — Я три дня объезжал все морги, нигде не нашел. Спрашиваем прокуратуру — молчат.
Это не пустые фантазии. КАК “раскрываются” громкие преступления в Дагестане, ясно из заявления, которое Ямковому удалось передать на волю.
Он пишет, что 18 июня его вызвали в особый отдел бригады и предложили проехать в буйнакское отделение УБОПа, где сначала спрашивали о расходовании боеприпасов, а потом: “нанесли мне несколько ударов по голове, и я, не выдержав, вскочил и оттолкнул бьющего. За это они вчетвером избили меня. Затем руки сковали в наручники и на голову надели противогаз с закрытым фильтрующим бачком и в это время продолжали бить руками и ногами. Кто-то нанес удар ногой в лицо, и я услышал, как хрустнула нижняя челюсть. Лишь уже поздно ночью перестали бить. ”
В своем заявлении подполковник не требует привлечь к ответственности тех, кто его пытал. Его просьба гораздо скромнее: всего лишь провести освидетельствование.
Но. Бумага датирована 24 июня, однако, вопреки закону, никто освидетельствовать его не спешит. Следствие попросту заметает следы.

Громоздкая фигура Колесникова глыбой возвышается над столом. Заместитель генпрокурора слушает мой рассказ внимательно, не перебивает. Потом говорит:
— А ты уверен, что этому подполковнику действительно сломали челюсть? Что тебе рассказывают правду.
Уверен ли я? Так для того-то и пришел я в этот кабинет, чтобы окончательно разобраться во всем происходящем.
Я знаю Колесникова много лет. Я верю в его порядочность и профессионализм, потому-то и рассказываю все честно и без утайки.
— Лапонька, — произносит он со своим неподражаемым ростовским говором (в лексиконе Колесникова слово “лапонька” означает в высшей степени симпатию), если ты действительно хочешь объективности, тебе надо вернуться в Дагестан. Повстречаться с прокурором. Поговорить с арестованными: может, ничего там и нет. Поедешь.
Конечно, поеду, о чем разговор. Прямо при мне он поднимает трубку, набирает номер дагестанского прокурора Яралиева, просит оказать всяческое содействие и ничего не скрывать. О сломанной челюсти и прочих неприятных моментах Колесников — сыщик опытный — не упоминает.
— Все. Яралиев тебя ждет.
. И вот — я опять в Дагестане. На этот раз меня встречают прямо у трапа. Прокурор республики долго жмет руку, с кавказским красноречием рассказывает, как любит мое творчество. Никаких проблем, заверяет он, не будет. И он, и руководитель следственной бригады дадут подробнейшее интервью. И к арестованным допустят — им нечего скрывать, и даже наоборот: есть чем похвалиться.
Тут же появляется и этот самый “бригадир” — Сейфудин Казиахмедов. В его версии дело выглядит так:
В течение последних двух лет в Дагестане была совершена серия терактов, объединенных единым почерком. Выяснилось, что действует бандгруппа, засланная из Чечни Раппани Халиловым — самым отъявленным на сегодня полевым командиром. В мае задержали главаря этой группы — Заура Акавова. Вскоре — других двоих участников. На основании их показаний стало понятно, что случилось в Каспийске.
Это дело рук еще одной резидентуры Халилова, переброшенной в апреле из Панкисского ущелья. Все лица уже установлены, объявлены в розыск, один из подрывников даже задержан.
На военных 136-й бригады вышли, поскольку вскоре после Каспийска там прошло уничтожение боеприпасов, и в том числе мины МОН-90. Зачем в мирное время взрывать мины? Они два года уже ничего не взрывали, а тут — вдруг проснулись. Почему? Да потому, что никто в действительности эту МОН-90 не уничтожал: ее только списали как уничтоженную, а на самом деле — продали террористам. И не ее одну. Установлено, что из части похищено в общей сложности семь таких неучтенных мин.
Какой смысл было вовлекать в преступную схему такое количество людей? Сразу видно, что вы не военный. Да какой же офицер станет воровать мину сам? Он прикажет подчиненным. Вот, например, как было в случае с Каспийском: подполковник Ямковой вместе с начальниками склада и водителем увез мину, отдал ее начальнику КЭЧ, а тот передал некоему гражданину, который — точно установлено — был на месте теракта. Кстати, его задержали еще раньше, при обыске нашли наркотики и 5 гранат.
. Возможно, если бы не счастливое знакомство с подполковником Гаглоевым, бывшим начальником инженерной службы бригады, я вполне поверил бы в версию следствия. Только вот незадача.
Гаглоев заявляет прямо обратное: да, 21 мая в бригаде действительно произошло уничтожение неисправных боеприпасов. Подобное, вопреки заверениям следствия, происходит регулярно, в среднем — раз в полгода, в строгом соответствии с установленными документами. Если, например, на мине есть внешние повреждения, ее категорически запрещено хранить. И ту МОН-90, которую якобы военные продали террористам, он, Гаглоев, взрывал лично.
— Почему же ты не дал таких показаний? — спрашиваю я.
Гаглоев усмехается:
— Меня вызывали на допрос, но я был тогда на задании. А пришел бы — тоже, наверное, где-то сейчас рядом с Ямковым сидел. Восьмым.
Восьмой уже был. Старший офицер штаба 58-й армии, который проверял работу склада. Его пытались обвинить в сговоре с подопечными, но то ли вмешались посторонние силы, то ли что-то еще случилось — подполковника пришлось отпустить.
Кстати, одновременно с задержанием офицеров из кабинета Ямкового исчезла книга учета боеприпасов: из нее без труда можно было бы узнать, куда и как расходовались мины. Но кому-то это очень невыгодно. Кому?

С руководителем следственной бригады Казиахмедовым мы беседуем долго. Расстаемся по-товарищески, уговорившись, что завтра утром я поеду в СИЗО на встречу с арестованными.
— Вот только, — предупреждает Казиахмедов, — сомневаюсь, чтобы они пошли на контакт. Им этого не надо.
Он отворачивается, но я вижу, как на губах его появляется улыбка, смысл которой станет мне понятен только потом.
Итак, что же вынес я из разговора с ним? Никаких доказательств вины офицеров бригады, кроме их собственных показаний, у следствия нет. Нет и главного: доказательств того, что в Каспийске взорвалась вообще их МОН-90, а не чья-то другая мина. Это лишь версия, которую без зазрения совести поспешили озвучить на всю страну. Неизвестна и сумма сделки: за сколько военные продали МОН-90 террористам. Но, размышляю я, может быть, встреча с арестованными что-то объяснит.
. Начальник Махачкалинского СИЗО выделяет мне следственный кабинет: узкую пыльную комнату с прибитыми к полу стульями. Сижу жду.
Но нет, никто из военных — ни Ямковой, ни Науменко — разговаривать не хочет: об этом сообщает мне зам. по оперчасти. Он разводит руками: насильно заставлять не имеем права.
Сдаваться без боя, однако, я не собираюсь, и через несколько минут в коридоре раздаются матюки. Чуть ли не пинками ко мне подгоняют невзрачного кавказца в линялой майке и тренировочных штанах. Это — начальник склада прапорщик Ханалиев. Ханалиев затравленно кричит:
— Я ничего не хочу! Всем доволен. Уведите меня! — и, не дожидаясь конвоиров, убегает прочь из коридора.
— Единственно, что могу вам посоветовать, — хитро улыбается зам. по оперчасти, — пусть прокуратура вызовет их на допрос. Там и поговорите.
Но это предложение Казиахметову не по душе. Он говорит, что это будет незаконно, и без указания прокурора он на подобное не пойдет.
Вообще, наш второй разговор прямо отличается от предыдущего. Стоило мне спросить, что привело Ямкового в госпиталь, тот меняется на глазах:
— Бывает, — чеканит он, — что возникает оперативная необходимость.
Потом все-таки “раскалывается”. Говорит, якобы при задержании Ямковой напал на начальника буйнакского отделения УБОПа, и пришлось защищаться. Напал? В присутствии шестерых оперативников? В здании горотдела. Бред какой-то.
— Почему это вас вообще волнует? — отвечает Казиахметов вопросом на вопрос. — Почему вы выискиваете “жареные” факты.
На прощание ни я ему, ни он мне — руки не подаем. Впрочем, еще не все потеряно. Иду к прокурору Яралиеву, но, похоже, “бригадир” успел меня упредить. От интервью Яралиев отказывается. Говорит, что передумал, и только после долгих уговоров и апелляций к Колесникову соглашается. Но не сейчас. Завтра. В 14.00.
— Слово? — не унимаюсь я. — Слово горца?
— Слово прокурора. Горского прокурора!
Слово горского прокурора Яралиева — не стоит и ломаного гроша. В этом я сумею убедиться очень скоро.

Утром нахожу адвоката Ямкового Светлану Острикову. Острикова немолода, но темперамента ей не занимать. С гордостью рассказывает мне, как пробилась в госпиталь к подзащитному: ее предшественника, адвоката Абдуллаева, к подполковнику вообще не допускали.
— Я сама работала в прокуратуре, но такого произвола еще не видела, — Острикова гневно машет следственным документом: постановлением о взятии Ямкового под стражу. Зачитывает цитату: “к настоящему времени собранные доказательства, дающие основание для предъявления обвинения, проверяются и оцениваются в совокупности”.
— Как же можно сажать человека, если доказательства до сих пор не проверены?! — она вся кипит от возмущения. — Как можно не допускать к арестованному адвоката? Больше месяца тянуть с проведением экспертизы? Ясно, чего тянут: ждут, когда побои “сойдут”.
А дальше Острикова говорит мне то, во что поначалу не хочется даже верить: Ямковой по-прежнему находится в госпитале.
Получается, что мои поездки в СИЗО, томительное ожидание в следственном кабинете, уверения в том, что подполковник от встречи отказывается, — все это был спектакль, специально для меня разыгранный прокуратурой? Пошлый, циничный фарс, единственная цель которого — спрятать концы в воду.
Увы, это так. Приехав к госпиталю, я застаю Ямкового в тот момент, когда он, высунувшись из окна, говорит о чем-то с женой. Завидя меня, охранники отбрасывают его внутрь палаты. Захлопывают окно, наглухо задергивают штору.
Через 10 минут адвокат выносит мне написанное на клочке бумаги заявление подполковника — то самое, с которого я начал этот материал. Выносит и справку из госпиталя, где перечислены все травмы, побои Ямкового, в том числе и перелом челюсти. Заранее предвкушаю, как вытянется физиономия у генерала Яралиева.
Но в назначенное время Яралиева на месте нет. Секретарша сообщает, что он уехал в дальние районы.
Его заместитель Мирзабалаев во встрече с Ямковым мне отказывает, отговаривается позицией руководителя следственной бригады, который — теперь — категорически против контактов обвиняемых с журналистами. Словно не было вчерашнего дня и моей поездки в СИЗО. В бешенстве звоню “бригадиру” Казиахметову, но тот бросает трубку.
Все понятно. Законы гостеприимства кончились. Им на смену пришли другие законы.
Те законы, что позволяют пытать людей, выбивая из них показания, ломая им челюсти. Безо всяких оснований держать за решеткой боевых офицеров. Врать в глаза своему начальству — а вместе с ними и всей стране, потому что не справедливость или истина нужна им, а звезды на погонах и благосклонность вышестоящих: дело-то на контроле у самого президента.
И даже если — через полгода, год — эти офицеры выйдут на свободу, кто будет обо всем этом помнить? Как не помнит никто тех несчастных, что пошли под расстрел за преступления Чикатило — только потому, что кому-то очень хотелось выслужиться перед начальством.
Чикатило нашел тогдашний начальник ростовского розыска Владимир Колесников. И именно это обстоятельство вселяет в меня надежду, что не все еще потеряно, что не вся прокуратура состоит из подлецов и лжецов. Еще можно что-то изменить — пусть не в судьбах тех, кого расстреляли уже вместо Чикатило. Хотя бы в судьбах этих людей, которые десятки раз могли погибнуть на войне, от рук бандитов, а гибнут сегодня от рук прокуроров.
Только бы капитан Науменко оказался жив. Я очень хочу так думать, но не поверю до тех пор, пока сам не увижу его. Верить дагестанским прокурорам на слово — дело, увы, неблагодарное.

Р.S. Прошу считать эту публикацию официальным обращением к Генеральному прокурору России.

Телевизионную версию этого расследования смотрите сегодня на канале ТВЦ в авторской программе Александра Хинштейна “Секретные материалы” в 23.15.

Мать мальчика, зарезанного беженцем, не успела вывезти детей из Германии в родной Дагестан

Родственники дагестанки, маленького сына которой убил в Германии беженец из Афганистана , рассказали «Комсомольской правде на Северном Кавказе » подробности этой жуткой истории.

Напомним, на днях в общежитии для беженцев, расположенном в немецком городке Арншванг, произошло чудовищное преступление. Вооруженный ножом 41-летний выходец из Афганистана набросился на 32-летнюю россиянку Фатиму Умарову , уроженку дагестанского села Верхнее Казанище Буйнакского района.

— Фатима уехала из Дагестана в Германию три года назад, — рассказал «Комсомольской правде на Северном Кавказе» Абзайдин Багаутдинов, учитель сельской школы, в которой училась Фатима. — У нее было двое сыновей, младший Самир и старший Самрад, она развелась с мужем и не могла найти в Дагестане работу. Родители Фатимы и трех ее сестер умерли, помочь на родине ей было некому. Вот и решила податься в Германию, где, как ей рассказали ранее уехавшие туда земляки, очень хорошая жизнь.

Но, как выяснилось, жить на чужбине не так уж и просто. Нелегальными путями Фатима добралась до Германии, где оказалась в общежитии для беженцев. Немецкого языка она не знала, никакой работы найти в ФРГ не смогла.

— Фатима уже подумывала возвращаться домой в Россию , когда произошла эта трагедия, — пояснил « КП » муж ее младшей сестры Абсамат Хан-Магомедов. — В их общежитие подселили беженца из Афганистана. Он за какое-то преступление был под контролем полиции, носил специальный браслет.

Впрочем, полицейское наблюдение совершенно не мешало афганцу держать в страхе все общежитие. Он терроризировал живших в нем людей из разных стран мира, грабил и избивал их. В день, когда произошла трагедия, у него с Фатимой возник какой-то бытовой конфликт.

— Афганец схватил пятилетнего сына Фатимы Самира, приставил ему нож к горлу и начал бегать с ребенком в руках по этажам, — пояснил Абсамат. — Когда Фатима и вместе с соседями попытались отбить мальчика, афганец ударил женщину ножом. Досталось и другим постояльцам.

Беженцы вызвали полицию. Но она, по мнению родных Фатимы, действовала крайне непрофессионально. Немецкие полицейские попытались сначала вступить в переговоры с преступником. А тот в ответ зарезал находившегося у него в руках Самира. После этого стражи порядка застрелили афганца.

Сейчас Фатима, получившая тяжелые ножевые ранения, находится в реанимации немецкой больницы. Ее жизнь уже вне опасности, но от пережитого стресса она еще не отошла. В шоке и старший ее сын, на глазах которого все произошло.

Женщина теперь твердо решила вернуться в родной Дагестан. Здесь же предадут земле и тело ее маленького сына Самира. Близкие Фатимы не подтвердили, что она отказалась от помощи российского посольства, как писали некоторые СМИ. Женщина, наоборот, очень надеется на поддержку властей родной страны.

— Сейчас по данному поводу ведется проверка, — пояснила «КП» детский омбудсмен Дагестана Марина Ежова. — Вместе с МВД республики выясняем все подробности случившейся в Германии трагедии, ищем способы помочь семье Фатимы Умаровой.

Расследованием преступления занимаются правоохранители Баварии , где произошло убийство. В пресс-релизе, опубликованном на сайте местной полиции, указано, что все подробности трагедии еще не установлены.

А ЕЩЕ БЫЛ СЛУЧАЙ

Бежавший в Сирию к боевикам ИГИЛ* дагестанец вернул в Россию двух своих дочерей

Сам мужчина возвращаться на родину пока не хочет, так как находится в международном и федеральном розыске — в России ему грозит тюрьма за пособничество террористам. Также не решается вернуться в Дагестан и его вторая жена, с которой мужчина вместе пытался сбежать в Сирию . У нее на руках остается маленький ребенок (подробности).

Читайте также

Дагестанца осудили за доведение до самоубийства солдата-срочника

Рамазан Магомедов свою вину не признал

Иркутянка, которую жених заразил ВИЧ: «2,5 года колонии-поселения — слишком мягкий приговор за разрушенную жизнь»

Впервые в России зараженная девушка довела дело до суда и выиграла его [фото, аудио]

Прокуратура требует посадить омичку, подарившую своего ребенка учительнице из Петербурга

По мнению обвинения, был вынесен слишком мягкий приговор

В частном садике Липецка до синяков избили двухлетнего ребенка

Родители заметили следы от побоев уже дома, но воспитатель все отрицает

Летела за любовью, а попала в кому: Жительницу Казани до полусмерти избили на турецком курорте

Она летела в гости к другу по переписке, но встреча пошла не по плану

Иркутянин, скрутивший насильника, который надругался над двумя девочками: «Он почти не сопротивлялся, хватался за сердце»

По словам Валерия Тарасова, мужчина твердил, что ничего не помнит [аудио]

«Держит в страхе два города»: на Урале школьница собрала банду и жестоко избивает сверстниц

Публикуем шокирующие кадры [видео]

На антарктической станции «Беллинсгаузен» два петербуржца устроили поножовщину

Из-за ссоры в столовой сцепились научный сотрудник НИИ Арктики и Антарктики и сварщик из областного Тихвина

Подозреваемый в убийстве 12-летней девочки из Читы ранее был судим за изнасилование ребенка

Тело читинской школьницы искали почти четыре дня

Владимир Васильев: «В Дагестане бюджетные деньги списывали на уехавших воевать в Сирию боевиков»

Глава республики рассказал подробности афер со справками об инвалидности

Возрастная категория сайта 18+

Убийственный гнев

Корреспонденту «РГ» удалось дозвониться в Каякентскую районную администрацию. Там сообщили, что сначала искали исчезнувших детей родители. Затем — всем сельским миром. А на следующий день рано утром человек, у одного из которых как раз и пропала дочь, увидел как его сосед, 38-летний житель этого села Агарза Омаров что-то закапывал в своем саду.

Омаров был судим четыре раза — за изнасилование, разбой, грабеж и мужеложество. В местах заключения он провел 20 лет. Поэтому люди пошли к нему выяснять, что он закапывал.

Омаров попытался спрятаться, но был пойман. Его привели к месту свежевскопанной земли и заставили вырыть то, что он недавно зарыл. Как выяснилось, в яме лежали тела девочек со следами изнасилования и удушения.

Отец одной из них в порыве гнева схватил камень и ударил Омарова. Затем трупы девочек унесли по домам, а собравшиеся люди, около двухсот человек, мертвого Омарова (а возможно, он был еще жив) бросили в дом и подожгли строение. Сгорели также надворные постройки и три машины, которые были припаркованы во дворе.

В Башлыкенте вчера не затихали стихийные митинги. Люди требуют освободить задержанного за самосуд односельчанина.

Правоохранительные органы стараются не вмешиваться в действия митингующих. Жители Башлыкента требуют выселения его родственников.

Это не первый случай самосуда в Дагестане. В марте 1997 года в Буйнакске разъяренная толпа заживо сожгла мужчину и женщину, которые подозревались в убийстве малолетней девочки.

В Дагестане за похищение двухлетней девочки задержана воровка

Махачкала, 4 сентября 2013, 14:51 — REGNUM В Дагестане найдена пропавшая не минувшей неделе двухлетняя девочка. Как сообщили ИА REGNUM в Следственном комитете РФ 4 сентября, также задержана и её похитительница, которой оказалась жительница города Дербента, нигде не работающая, ранее неоднократно судимая за кражи Сабрина Ягибекова.

По данным следствия, с заявлением о безвестном исчезновении девочки 2011 года рождения 31 августа в правоохранительные органы обратились ее родители. Они пояснили, что мать оставила своих двоих детей — мальчика семи лет и девочку двух лет — на улице возле дома № 94 по проспекту Акушинского в городе Махачкале, а сама отлучилась домой на несколько минут. Когда она вернулась назад, то девочки уже не было.

Как выяснилось, девочку увела с собой Сабрина Ягибекова и хотела отвезти ребенка в город Буйнакск, но по пути остановилась в пригороде города Махачкалы, в поселке Новый Хушет, где планировала снять жилье, а через некоторое время вернуть девочку родителям за вознаграждение в сумме 150 тысяч рублей.

Разыскать преступницу помогли родители другой девочки, у которой Ягибекова сняла золотые серьги, после чего села в такси вместе с похищенным ребенком. Девочка пожаловалась родителям.

«Родители отправились за таксистом, остановили его и узнали в девочке, сидящей рядом с женщиной, разыскиваемого ребенка. В настоящее время похитительница девочки задержана, в ближайшее время в отношении нее будет решен вопрос об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу», — добавили в СКР.

В отношении задержанной возбуждено уголовное дело по п. «д» ч. 2 ст. 126 УК РФ (похищение заведомо несовершеннолетнего). Кроме того, действия Ягибековой будут дополнительно квалифицированы по ст. 161 УК РФ (грабеж).

Вопиющие истории из жизни дагестанских христианских общин протестантов

(эта статья была опубликована по адресу http://kavpolit.com/xristianskie-mucheniki-v-dagestane/ 15.09.2013 20:00 Сейчас этот сайт не доступен. Исправления в квадратных скобках мои — АМ)

В конце 80-х, начале 90-х годов, в Дагестане как и, в принципе, по всей России, активизировали деятельность миссионеры протестантских церквей. К слову, обязательно стоит упомянуть, что первые протестантские общины появились гораздо раньше — в начале 20-ого века [Вообще-то еще раньше: в конце 19 века].

Однако при Советской власти такого размаха пропаганды они иметь не могли по понятным причинам — в стране Советов свирепствовал массовый атеизм. Активно эти люди стали вести миссионерскую деятельность именно с крушения «Железного Занавеса». Вели пропагандистскую работу разными способами и совершенно открыто.

Проводились всевозможные семинары, разного рода молодежные концерты под эгидой «Мир без наркотиков», раздача литературы, но, пожалуй, самой громкой пропагандистской акцией стал перевод фильма «Иисус» почти на все языки народов, проживающих в республике, и распространение во все аулы, города и поселки Дагестана. Помимо фильма также на множество языков была переведена и Библия.

Вообще, были использованы все механизмы донесения Евангельской вести до жителей дагестанских сёл и аулов, не только городов. Согласитесь, задание довольно рискованное и опасное. Все прекрасно понимают, что в Дагестане большинство населения исповедует Ислам и миссионеры часто сталкивались с непониманием, и попытки привнести в дома чуждое для мусульман нетрадиционное христианство заканчивались избиением людей, преследованием, в лучшем случае, просто закрывали перед носом дверь.

Однако ни страх за собственную жизнь, ни что-либо иное не могло остановить христиан-миссионеров. Церкви разных конфессий пополнялись новыми людьми, не только русскоязычного населения, но и из числа коренных народов Дагестана. Люди дагестанских национальностей, принявшие христианство, считались отщепенцами у себя в семье, в селах. Для мусульманина смена религии считается страшным грехом, предательством Аллаха, и немало семей находилось в конфликте со своими родственниками.

Но вера в новое учение настолько проникала в глубину души этих людей, что даже отречение родных никак не влияло на выбор их судьбы и веру в Иисуса Христа. Были, конечно, и те, кто ломался под давлением родственников и близких, но были и те, кто выстояли испытания веры до конца.

В Дагестане распространены несколько основных христианских учений, зачастую со стороны даже Русской Православной Церкви эти конфессии ошибочно называются сектами, хотя во всем мире они числятся как Христиане Протестантского толка (если можно так выразиться). Итак, выделим некоторых из них, прежде всего — Баптистская Церковь Христа, Адвентисы Седьмого Дня, Пятидесятники или церковь «Осанна», церковь Христа «Благая Весть», у последней даже нет собственного храма, в основном собираются в квартирах у своих «братьев» и «сестер» или же арендуют помещения.

В середине 90-х годов в Махачкалу с курсом проповедей Евангельской вести приехал баптистский Пастор Виктор Гамм, что вызвало немалый ажиотаж у населения Махачкалы, в результате этого достаточно большое количество дагестанцев приняло христианство. Это лишь один из примеров. Таких проповедников приезжало в целом на Кавказ много и совершенно разных конфессий.

Безусловно, это не могло не беспокоить исламских имамов. А как же иначе, когда близкие и родные уходят в христианство, тем более не традиционное. Началась масштабная компания анти-пропаганды нового учения, исламские газеты пестрили статьями о новом чуждом учении, развращающем молодежь Дагестана, всевозможные программы на местном телевидении. Всевозможные угрозы расправы поступали в адрес церквей разных конфессий, побои епископов церквей, кражи церковного имущества, в отдельных случаях происходили погромы домов для богослужений.

Подобные гадкие выходки с периодичностью продолжались, и с чем-то местная милиция (состоявшая зачастую из родственников этих самых хулиганов) боролась, а на что-то явно закрывали глаза. Но по-настоящему бомба взорвалась в 1997 году в марте месяце, когда пролилась первая кровь христиан-мучеников.

4 марта 1997 года в дагестанском городке Буйнакск были публично сожжены два человека. Дагестан входит в состав Российской Федерации, — об этом стоит упомянуть, потому что не все в России в этом уверены. «Кавказ» уже представляется многим цельным отрезанным ломтем. Нет, в Буйнакске никто не собирался отлагаться от России. Перед тем, как сжечь людей, многотысячная толпа слушала речи только на русском языке, очень правильном, даже литературном. Видимо, потому что русский здесь — язык не бытовой, а «официальный».

За несколько дней до сожжения, 25 февраля, в городе пропала 12-летняя девочка Шахрузат Омарова. Семья девочки и милиция сразу предположили, что Шахрузат была похищена сексуальным маньяком. В милиции был составлен перечень местных жителей, которые ранее отбывали срок за изнасилование. Попал туда и некто Гаджиев. То, что он один раз совершил преступление, было названо «некоторыми доказательствами виновности». Один из бывших работников милиции, родственник Шахрузат, получил список. Тем самым была грубо нарушена тайна следствия.

Останки девочки нашли в лесу. На митинге много говорили о том, что у девочки были вырезаны внутренности. На видеозаписи, однако, видно, что это малая часть правды. На самом деле, останки скелетированы, нет, не только внутренностей, но и конечностей, остались только кости. По предварительному заключению экспертизы, девочку загрыз дикий зверь.

Родственники, однако, уже не могли или не желали отказаться от версии об убийстве человеком. Перестали говорить о сексуальном маньяке и стали говорить о злодеях, которые вырезали у девочки органы для продажи на трансплантацию. Впрочем, искать «негодяев» продолжали по списку бывших осужденных. Жажда мести не могла удовлетвориться охотой на волков.

Подходящим кандидатом оказался Хаджи-Мурат Гаджиев. Его вместе с женой (что особенно абсурдно, если подозревали в изнасиловании, но сравнительно логично, если людей обвинили в «торговле внутренностями») родственники задержали и начали пытать. Некоторые свидетели утверждают, что во дворе дома Омаровых выстроилась целая очередь из сорока человек, которые по очереди издевались над несчастными. Когда их привезли на площадь, облили бензином и подожгли, они были уже мертвы.

От прочих «подозреваемых» Гаджиев отличался тем, что был адвентистом. Это, видимо, и послужило решающим фактором для избрания его жертвой мести. В 20 лет Хаджимурат был послан воевать в Афганистан. В 27 лет сел в тюрьму. Здесь он и познакомился с адвентистами. Его поведение настолько изменилось, что на крещение начальник тюрьмы отпустил его без конвоя. Выйдя на свободу, он женился на русской женщине Татьяне Дмитренко. Татьяна — бывший комсомольский работник, по образованию геолог — пришла к адвентистам как раз, когда те собирались в тюрьму, и сразу пошла с ними — из любопытства. Там и увидела Хаджимурата. Оба считали знаменательным, что они в один день впервые услышали о Христе и увидели друг друга. Они любили друг друга и умерли в один день…

Гаджиевых сожгли, чтобы скрыть преступление одной семьи в преступлении целого города. Заговор за то, что горе сорвали на невинных людях, за пытки и убийство в подвале собственного дома пришлось бы отвечать. Теперь появилась надежда, что дело замнут: нельзя осудить толпу в пять тысяч человек. Митинг тщательно снимали на видеопленку, речи еще и записывали на магнитофон.

Истерии не было, была хладнокровная инсценировка истерии. Пока эта надежда оправдывается: комментарии телевидения и газет (в том числе, московских) основываются на убеждении, что ничего нельзя сделать, потому что преступление совершенно целым народом. Между тем, толпа не била и не сжигала. Митинг удалось продержать на площади час, затем люди разошлись. И только час спустя за зданием местного кинотеатра «нашли» горящие трупы.

Милиция знала о том, что Гаджиевы попали в плен к родственникам погибшей, но ничего не предприняла. Страх, подкуп, некомпетентность, родство? На митинге, который организовали родственники, милиция присутствовала, ее представители поддерживали зажигательные речи «мстителей», помогали держать оцепление вокруг горящих тел. Но, пожалуй, еще больше вина «оцепления», которое создают сейчас нормальные люди, журналисты и прокуроры, религиозные и светские деятели, махачкалинцы и москвичи, которые боятся назвать самосуд преступлением, оговор — оговором, убийство — убийством, которые приняли версию о «митинговой расправе».

Чтобы трагедия не повторилась, надо жестко вбивать в головы людей: самосуд всегда доказывает виновность только тех, кто свершил самосуд. Человек невиновен, пока обратное не доказано судом, судом настоящим. Разговоры о слабости нашего правосудия скрывают попытку убийц уйти от этого самого правосудия.

Убийцы попытались придать всему делу социальную окраску. Мол, исчезают тысячи людей, им вырезают внутренности и продают. Это подхватили. Гаджиевы якобы были только агентами огромного преступного синдиката, торгующего внутренними органами, — как на Западной Украине.

Убийцы попытались придать всему делу политическую окраску. «Молодежь Дагестана» заявила: «Только стыдно и бывает за бездарные действия и нелепые речи местных и московских милицейских чинуш. Но дело-то гораздо серьезнее — два с лишним миллиона дагестанцев поставлены в унизительное положение. Они вынуждены жить в постоянном страхе, полноправными хозяевами наших городов и сел становятся преступные группировки… Почему никто всерьез не занимается наведением порядка в Дагестане?» Припомнили даже Албанию.

Убийцы попытались придать всему делу религиозную окраску. Взвинчивая толпу, призывали воспитывать детей «в религии». Сожжение было представлено как «суд Шариата». Муфтий Дагестана Саид-Мухаммад Абубакаров, выступая по телевизору, сказал о Гаджиеве: «Если честно, у меня душа радуется, что такой изверг не был в Исламе», что он недостоин своего имени («Хаджи» — первая часть имени Гаджиева — «праведник»).

Муфтий прекрасно знает, что Коран, во-первых, запрещает неправедный суд — а в данном случае никакого суда вообще не было, во-вторых, что Коран не одобряет ни сожжения преступников, ни пыток. Не одобряет Коран и лжи, а родственники лгут отчаянно, утверждая, что «видели», как Гаджиев усаживал девочку в свой автомобиль, что в багажнике его «Запорожца» нашли 15 тысяч долларов, «медицинские инструменты и химические препараты, необходимые для извлечения и консервации внутренних органов», что Дмитренко тоже была судима. Врут, что Гаджиевы признались, и что признание снято на видеокассету, врут, что были свидетели, видевшие, как Гаджиевы крали девочку. И врут-то по-детски: свидетели, мол, боятся мести и потому не дадут показаний, а видеокассету с признательными показаниями сожгли, потому что на пленке могли быть лица людей, которых теперь могут обвинить в убийстве. Хотя пленку с митингом не сожгли, а там все вероятные убийцы выступают, накручивая истерию.

Местная газета «Нурул Ислам» («Свет Ислама») опубликовала статью, в которой подчеркивала, что Гаджиев «из мест заключения вернулся отреченным от ислама и, приняв христианство вышеуказанной секты». На «митинге» говорилось о том, что в семье Гаджиевых было «неправильное воспитание», что «ребенок, который растет в семье с религией, никогда не совершит зло».

Без сомнения, если бы Гаджиевы были православными, религиозную тему поостереглись бы трогать. Православие рассматривается как «традиционная» религия. В первом чтении в республике принят закон (противоречащий Конституции Российской Федерации), который, предоставляя льготы исламу и православию, запрещает всякий прозелитизм.

Настоятель церкви в Махачкале о. Николай публично заявил, что «идет хитрое разрушение страны, церкви изнутри с помощью сектантского влияния, чуждых нам течений … Появляющиеся у нас секты, религиозные общества объявляют себя церквями, на деле не являясь таковыми».

Трагедия в Дагестане особенно ужасна именно тем, что ничего специфически «дагестанского» в ней нет. Наоборот: местные фанатики лишь повторяют то, что говорится и делается светскими и церковными лидерами в Москве.

Это в Москве сейчас можно бесплатно получить в метро у православных книготорговцев листовку под названием «Дорога в секту», в которой написано: «Тысячи иностранных сектантов продолжают сегодня в России труд коммунистических безбожников … Наш долг предупредить Вас: протестанты ненавидят Православие … Адвентисты отрицают бессмертие души … Если Вы молча сносите обвинения в адрес Церкви, не осаживаете клеветника и не стараетесь узнать правду — грех отступничества уже близок к Вашему сердцу».

Это в Москве сейчас Государственная Дума приняла в первом чтении очень похожий на дагестанский Закон о свободе совести, который покажет адвентистам, где раки зимуют. Это в Москве, сейчас, даже интеллигенция разделилась на тех, кто защищает свободу совести, тех, кто ратует за разгон «сектантов», и тех, кто брезгливо отстраняется от «межконфессиональных разборок». Первые отклики центральных газет показывают, что журналисты пытаются играть в объективность совершенно так же, как при советской власти. В результате крупица истины тонет в пересказе десятков ложных показаний.

Убийцы этих двух ни в чем не повинных людей до сих пор не понесли наказания, видимо Суд Божий для этих ублюдков будет в отдельном судопроизводстве.

К слову стоит также сказать, уже после убийства этих людей активно шел слух, помимо правды о диком звере в то время, что в убийстве этой несчастной девочки замешан «сынок — педофил — отморозок» какого-то высокопоставленного чиновника, а семью Гаджиевых использовали как «козлов отпущения».

Эту историю с семьей христианских мучеников давно стерли из памяти многие жители Дагестана. До сих пор об этом не принято говорить. И что самое ужасное — многие из жителей Дагестана на стороне этих уродов, зверски убивших ни в чем не повинных людей. Стоить напомнить, что презумпцию невиновности еще никто не отменял, а вот Линчевание и суды Хаммураппи давно вроде бы канули в небытие. Однако это не так.

Преследование христиан-протестантов продолжается и по сей день. Поджоги церквей как, например, в Каспийске и погромы периодически случаются и в наши дни. Стоит только «снять шляпу» перед стойкостью веры людей ,которые не боятся подобных провокаций.

Но все-таки кровь льется и в наши дни. Так, в Махачкале 15 июля [2010 года] возле Дома молитвы на улице Бейбулатова около 19.00 выстрелом в голову был убит пастор Церкви христиан веры евангельской (пятидесятников) «Осанна» Артур Сулейманов. Вот некоторые сводки из СМИ по этому делу:

Артур Сулейманов стал одним из первооткрывателей миссии среди мусульман, которая стала действительно успешной. Он был одним из известных христианских служителей в России, и потому что он был улыбчивым, обаятельным человеком, и потому что сумел создать крупнейшую протестантскую церковь на Северном Кавказе – Церковь христиан веры евангельской «Осанна» в Махачкале. С самого начала своей миссии пастор Артур Сулейманов молился о спасении народов Дагестана, на общину и проповедников сыпались угрозы, но пастор не отступал и казалось, что не обращал внимание ни на какие трудности.

Переход дагестанцев в христианство (в основном в пятидесятничество) стал неожиданным и психологически сложным, но, тем не менее, охватившим многие сотни, если не тысячи дагестанцев идейным выбором.

Успех этой миссии в постсоветский период пока не осознан, но именно проповедь Артура Сулейманова положила начало христианизации дагестанских народов в новое время. Существующий в Махачкале православный приход никогда не претендовал на представителей местных народов, принадлежащих к исламу, и состоит в основном из русских за редким исключением.

Христианство, в том числе и православие в этом регионе Северного Кавказа всегда было мало распространено, за исключением отдельных очагов русского влияния. В XIX веке были предприняты попытки миссионерской работы среди местного кавказского мусульманского населения, которые практически не дали никаких результатов. Православными по большей части так и остались русские. После распада СССР у РПЦ также не было миссии среди мусульман, так Православная церковь считает республики Северного Кавказа – своего рода «канонической» территорией ислама, одной из «традиционных» религий России. Однако для миссионеров часто не существует никаких условностей и преград перед одной единственной задачей – распространения своей веры.

Дагестан стал территорией, открытой для миссионеров, но, как и во многих других регионах России, чисто иностранные миссии не достигли больших успехов, а в этой республике проповедь американца закончилась довольно печально. В 1990-е годы западными миссионерами было предпринято несколько попыток организовать христианские общины из дагестанцев. Эти попытки имели, хотя и скромный, но успех (таким образом, было создано 5-7 общин по 10-50 человек в каждой).

Широкую известность получила история с американским миссионером Гербертом Греггом из организации World Team (США), основавшим в 1995 году в Махачкале Церковь «Благая Весть». Пастор Грегг преподавал английский язык в Дагестанском педагогическом университете, вел занятия с воспитанниками детского дома — играл с ними в баскетбол, учил английскому языку. А в ноябре 1998 года Грегг был похищен боевиками и увезён в Чечню. За пастора-американца боевики потребовали выкуп в 1 млн долларов. Грегг подвергался пыткам и издевательствам, ему отрезали палец. Американские власти, в том числе президент Клинтон обращались к российским властям с просьбами о помощи в освобождении Грегга. Грегг был освобожден в июне 1999 года после 8 месяцев неволи и навсегда уехал из России. Тем не менее, после его отъезда сохранилась небольшая пятидесятническая община из дагестанских студентов.

Но действительно заметным, можно даже сказать массовым явлением в жизни Дагестана стала пятидесятническая церковь «Осанна», созданная обратившимся в христианство аварцем Артуром Сулеймановым, инженером тепловых сетей по образованию. В 1999 году автор этой статьи был в рамках полевых социологических исследований в Махачкале, где был в Церкви «Осанна» и беседовал с самим пастором Сулеймановым (затем неоднократно общался с ним в Москве). Материал о Церкви «Осанна» был опубликован и в «Атласе современной религиозной жизни России», и в сборнике «Религия и общество. Очерки современной религиозной жизни России» в статьях о Северном Кавказе и о христианской миссии среди коренных народов России.

Вместе с тем, и сейчас, по прошествии 11 лет после посещения Махачкалы можно сказать, что Церковь «Осанна» и ее пастор остались самым ярким и уникальным явлением в нашей стране, примером большой национальной церкви, преодолевшей местные стереотипы и преобразовавшей традиционный уклад жизни людей.

Церковь христиан веры евангельской (пятидесятников) «Осанна» в Махачкале активно действует среди мусульман вот уже более 16 лет — к ее миссионерской деятельности власти и исламские деятели вынуждены относится вполне серьезно (в церкви около 1 тысячи человек).

История церкви – это история постепенного формирования сбалансированной национальной общины. С 1993 года Сулейманов состоял в баптистской общине. В 1994 году он познакомился с американцем Джимом Прайсом, пастором евангельской церкви в Теннесси, преподававшим в Дагестанском Университете экономику. Джим Прайс возглавил группу людей, отделившихся от баптистов. Затем он вернулся на родину и оставил своим преемником-пастором Артура Сулейманова.

В 1994 году по инициативе некоторых членов баптистской общины в центре Махачкалы был арендован зал, и с этого момента началась открытая проповедь среди дагестанцев. С начала деятельности церкви «Осанна» почти каждое воскресенье на служения приходили мусульмане, пытались сорвать собрание, выскакивали на сцену и вырывали микрофоны. С 1999 года мусульмане, обычно учащиеся исламских учебных заведений, приходили к концу собрания и пытались проводить антиевангелизацию.

Наибольшего успеха проповедь пятидесятничества достигла среди лакцев. Поэтому лакские национальные лидеры особенно возмущены деятельностью «Осанны». В конце 1990-х годов лидер лакского народа и сторонник построения исламского государства Надир Хачилаев неоднократно выступал с угрозами в отношении Сулейманова. Сулейманову была специально организована встреча с Хачилаевым. После этого Хачилаев перестал публично выступать против «Осанны». На мой вопрос, чем же можно радикально настроенного мусульманина, чающего построения исламского государства, убедить примириться с успешной проповедью христианства среди его единоплеменников, пастор Артур ответил: «Бог говорил моими устами, а Он умеет убеждать».

И все же не стоит обольщаться. В Дагестане обращение коренных народов всегда встречало жесткое сопротивление. Для многих коренных жителей Дагестана православие и христианство вообще — это, прежде всего, русская религия, воспринимаемая враждебно. Однако деятельность харизматической церкви “Осанна” в столь опасном районе, граничащем с Чечней, доказала возможность существования христианства среди дагестанских народов, потерявшего черты «русской веры» и ставшего более близким к народам Дагестана с помощью проповеди и Библии на родном языке.

По крайней мере, пастору церкви Артуру Сулейманову удалось решить национальную проблему в церкви с помощью грамотной работы с родственниками уверовавших дагестанцев. Некоторых неофитов выгоняют из дома, многим угрожают, но в церкви новообращенным говорят, что они должны еще больше любить своих родственников.

Конфликты часто выливаются во встречи родственников с пастором Артуром Сулеймановым, они начинают возмущаться и угрожать, но пастор занимает миролюбивую позицию. Это приводит порой к тому, что пастор, верующие и родственники неофита находят общий язык и нередко сами возмущенные родственники становятся членами церкви «Осанна».

Христианская община, несмотря на стереотипы, связанные с восприятием протестантских общин как общин, отрицающих всякие традиции, стала национальным культурным центром. При церкви существуют инструментальная и танцевальные группы, где исполняются и национальные танцы. Регулярно в церкви делаются театральные постановки театра «Осанна». Дети членов церкви обучаются в воскресной школе. Члены церкви шефствуют над детским приютом и помогают ему гуманитарной помощью. «Осанна» активно распространяет Евангелие и христианскую литературу на языках народов Дагестана, в домашних группах на служении поются песни на лакском языке.

Из-за резко негативного отношения членов семей дагестанцев к их переходу в христианство многие представители дагестанских народов не посещают общих богослужений церкви, а ходят только в домашние группы или являются даже тайными христианами.

Таких тайных христиан особенно много по дагестанским селам, где проповедовали среди своих родственников и односельчан миссионеры церкви «Осанна». Переход в христианство в аулах иногда прямо связан с угрозой для жизни. В одном из аулов в начале 1999 года был убит член церкви «Осанна».

Тем не менее христианские миссии церкви «Осанна» действуют также в некоторых дагестанских селах, преимущественно в Южном Дагестане, где обстановка более стабильная, чем на Севере (есть община в Избербаше). В столице Южного Дагестана городе Дербенте община церкви «Осанна» образовалась из миссии красноярской церкви «Виноградник» (в 1997-98 годах в Дербент приезжал норвежский проповедник Рик Фьесна из церкви «Виноградник» из Красноярска). Эта миссия была успешной — по сути дела была создана национальная лезгинская церковь.

Со стороны чиновников община Сулейманова никогда не испытывала давления или притеснений (местные власти могли противодействовать миссии только в районах). Власти республики проводят в целом по отношению к христианам толерантную политику. Помимо православных, власти проявляют терпимость и к другим конфессиям, в том числе к протестантам.

Пастор Артур Сулейманов явля[л]ся членом Экспертно-Консультативного совета при Правительстве Дагестана. В 2000 году республиканские власти заключили с церковью «Осанна» соглашение о совместных социальных и благотворительных акциях. Согласно договору, церковь получила более широкие возможности для осуществление своей социальной работы.

Яркие миссионеры оставляют след в истории того или иного народа, иногда даже более глубокий, чем наследие, к примеру, писателей и художников. Проповедник сеет слово, воспитывает в людях веру, и после его смерти посеянное может дать такие плоды, которых не ожидал сам проповедник при жизни.

Не случайно Российское Библейское Общество в своем соболезновании по поводу убийства Артура Сулейманова напомнило о миссии одного из своих основателей – отца Александра Меня (9 сентября 2010 года исполняется 20 лет со дня его убийства): «Прошло 20 лет, но книги о. А. Меня продолжают читать тысячи людей, обретая для себя веру и надежду. Российское Библейское Общество издало за это время сотни тысяч Библий и Евангелий. Так что можно убить праведника, но нельзя убить дело, которому праведник служил. Оно будет продолжаться из века в век. Это и есть та вечная память, о которой мы молимся, вспоминая наставников наших».

Истинный миссионер с горячим сердцем, с искренней верой просто шел вперед, не оглядываясь, чувствуя в себе силу, которую дает Бог. Именно благодаря таким миссионерам весть о спасении распространялась по всему миру, но именно такие миссионеры меньше всего обращали внимание на условности и опасности окружающей действительности. Таким миссионером, который хотел спасти народы для жизни вечной, и был пастор Артур Сулейманов.

В этой статье «Кавказская Политика» сделала акцент на преследование и убийства христиан в Республике Дагестан. Однако, к сожалению, в последние годы наблюдаются убийства имамов у традиционных мусульман. Имамы традиционного ислама не принимают учения радикального ислама и зачастую критикуют подобную пропаганду среди молодежи, за что и платят своей жизнью. Но об этом — отдельный разговор.