История насилие в семье

УСИЛЕНИЕ РОЛИ СИСТЕМЫ ЗДРАВООХРАНЕНИЯ В РЕАГИРОВАНИИ НА ГЕНДЕРНОЕ НАСИЛИЕ В ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЕ И ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ

СБОРНИК МАТЕРИАЛОВ

12. Истории пострадавших женщин

Люба— преподаватель литературы и заместитель директора школы. Ей 37 лет и у нее трое детей: 16-ти, 14-ти и четырёх лет. Люба вышла замуж за Олега, боксёра-любителя, ещё в институте. Сначала она думала, что его стремление во всем её контролировать было признаком любви к ней. Впервые он избил её, когда она была беременна. К счастью, Люба не потеряла ребенка, но зрение временно ухудшилось.

Впоследствии Олег – который избил её в состоянии алкогольного опьянения – сказал, что не понимал, что делает. «Когда я рассказываю ему об этом сегодня, онсмотрит на меня, как на сумасшедшую, и говорит, что «этого не может быть»», — говорит она. Протрезвев, он просил прощения и говорил, что не хотел причинять ей вреда. Однако его тяга к спиртному всё более и более усиливалась. По словам Любы, выпив, он всегда становится агрессивен.

В первые 5-6 лет брака Люба пробовала привыкнуть к насилию, пытаясь ничем не провоцировать Олега. «Потом, однажды – он был трезв – мы поссорились, хотя я думаю, что никакой причины бить меня у него тогда не было. Но он ударил, и я отлетела к стене», – вспоминает Люба. — «Наши дети это видели и закричали.Именно после этого случая мой сын – тогда ему было два года – начал заикаться.Тогда я впервые подумала, что, возможно, если тебя избивают снова и снова – это ненормально». Люба считает, что Олег болен, что у него повышенная чувствительность калкоголю. «Он отличается от других людей – всего лишь маленькой рюмкиводки…для него достаточно, чтобы он перестал себя контролировать», — рассказала она «Международной Амнистии».

Недавно Люба поняла, что муж не имеет права оправдывать свою агрессию алкоголизмом. «Я – успешная женщина, преподаватель и заместитель директора школы», – говорит она. – «У меня хорошее образование и более широкий кругозор, чем у него. Я хорошая мать…, я отвечаю всем требованиям хорошей жены, которую мужуследует ценить и оберегать. Мой муж понимает, что я ему ровня, и ему это ненравится. Даже когда он называет меня красавицей, есть какая-то агрессия в том, как он это произносит. Возможно, у него много комплексов. Мужчины в нашейстране не любят успешных женщин».

Люба вспоминает, как однажды вечером муж пришел домой пьяным и настолько разозлился, что она приготовила на обед только картошку, что швырнул тарелку с едой в коридор, крича: «я зарабатываю достаточно, чтобы нормальнопитаться!» Затем он избил её, а когда дети попытались вступиться за маму, избил и детей. «Наша маленькая дочка оказалась между нами, я думала, что он еёубьет», — говорит Люба. «Мы попытались закрыться в одной из комнат, но онвыломал дверь. Дети кричали и плакали. Каким-то чудом нам удалось выйти изквартиры, и мы побежали к свекру». На следующее утро свёкор пошел поговорить с Олегом, а когда вернулся, сказал: «Ты плохо обслужила мужа. Это вашисемейные проблемы, я не хочу вмешиваться».

Люба рассказала «Международной Амнистии», что потребовалось несколько лет, пока она смогла отказаться от мысли о том, что в насилии, которому онаподвергалась, виновата она сама. По словам Любы: «Мой муж думает, что я —его собственность, и что я должна терпеть всё это, потому что я его жена. Онорал: «Ты прожила со мной 17 лет и так ничего и не поняла!» Я не знаю, что там нужно было понимать. Его поведение для меня неприемлемо. Я обратилась в кризисный центр для женщин, потому что хотела знать: может быть, со мной что-то не так, если я не могу принять его агрессивное поведение? А мне сказали,что моё отношение к насилию совершенно нормально».

У 54-летней Оксаны двое детей от предыдущего брака. Оксана элегантна и образованна, у неё была хорошо оплачиваемая работа, и она могла содержать себя,пока 15 лет назад не вышла замуж за своего нынешнего мужа. Она признает, что знала о его агрессивности до свадьбы. На самом деле она дважды не явилась на церемонию регистрации брака, и муж силой привел её в ЗАГС. Оксана сказала «Международной Амнистии», что, хотя после предыдущего развода она была в состоянии самостоятельно заботиться о двух своих детях, она чувствовала, что должна снова выйти замуж. По её словам, она чувствовала, что как мать-одиночку её будут уважать меньше, и считала, что если снова выйдет замуж, жизнь будет более полноценной.

После свадьбы муж Оксаны мало-помалу уничтожил её независимость. Он заставил ее уйти с прежней работы и перейти работать в его компанию. Муж выделял ей деньги только на покупку еды. Он создал такую атмосферу, что её родственники и друзья постепенно перестали приходить к ней домой. Муж обещал, что в его компании ей будет легче работать, но зачастую она оставалась в офисе до поздней ночи, выполняя его поручения. Он не помогал ей с домашними обязанностями.

Когда она не исполняла его требования, он её бил. Но она никогда не обращалась в милицию. Двенадцать лет назад он толкнул её так, что она ударилась о шкаф и упала, после чего он продолжил пинать лежащую жену ногами. Оксана пострадала до такой степени, что две недели пролежала в кровати, не будучи способной ходить.Она думала, что муж сломал ей ребра. Для ухода за ней муж вызвал своего знакомого врача – чтобы она не пошла в больницу, где её могли бы спросить,каким образом она получила такие травмы.«Иногда он избивал меня а я даже не знала за что, не могла понять причину», –рассказывает Оксана. Она должна была спрашивать у мужа разрешения пригласитьв гости друзей или родственников. У нее есть друзья, к которым она может пойти, если он её изобьёт, но они отказываются навещать еёи советуют ей уйти от мужа.Однажды, четыре года назад, Оксана отправилась в гости к живущей по соседству подруге. Несмотря на то, что муж знал, где она, как только она вернулась и вошла в квартиру, он принялся бить её руками и ногами. Он сказал, что очень беспокоился за неё, т.к. на улице было уже темно.

Оксана полагает, что многочисленные препятствия не позволят ей получить развод. Вместо этого она пробует всячески избежать конфронтации. Её мужу достаточно лишь поднять руку, чтобы она вспомнила о случаях, когда он её чуть не убил. «Ондобивается всего, чего хочет, нет никакого смысла спорить с ним», — говорит она. «Его не интересует мнение других людей. Они для него не существуют. Я непонимаю, как я дошла до этого. Действительно ли я ему верила? Каким образом врезультате я оказалась заперта в этой клетке?»

36-летнюю Марину мужчина, с которым она прожила три года, выбросил с третьего этажа из окна их квартиры. Сосед вызвал милицию; в отношении сожителя Марины было возбуждено уголовное дело.

Прежде Марина уже попадала в больницу после побоев, врачи направляли её в милицию. Но в милиции она всегда говорила, что на неё напал незнакомец на улице. «Мне было жаль его».

Тамаре28 лет. Замуж она вышла, когда ей было всего 18. Вскоре муж начал её избивать, но она никому об этом не рассказывала – ей было стыдно. После одного особенно жестокого инцидента она ушла из дома и некоторое время жила отдельно.Родственники мужа нашли её и уговорили вернуться. Вскоре насилие

возобновилось. Она ни разу не обратилась в милицию. Однажды зимой он заставил её раздеться и надеть купальник, после чего вытолкал её из квартиры. Соседи впустили её к себе и вызвали милицию. Муж пришел за ней и извинился перед соседями за «безумное» поведение жены. После этого случая Тамара ушла от него навсегда.

Анастасия– адвокат. Она представляет интересы лиц, пострадавших от домашнего или сексуального насилия. Анастасия рассказала «Международной Амнистии», что сама почти 15 лет прожила в ситуации насилия, но никогда не жаловалась вмилицию на мужа, уважаемого профессора и декана факультета.

Первые семь лет её брака прошли спокойно. Когда же Анастасия стала зарабатывать больше мужа, он начал вымогать у неё деньги и пытался унизить её,избивая. Он заставлял её покупать ему дорогую одежду, купить загородный дом. В то же время он пытался не давать ей тратить деньги на себя и на дочь. Анастасия заметила, что чем выше муж поднимался по служебной лестнице, тем больше покорности и подобострастия— как и денег— требовал от неё.Муж Анастасии всегда был трезв, когда её избивал. До недавнего времени он наносил ей удары только в те части тела, которые обычно закрыты одеждой, где следы менее заметны45. Он таскал её за волосы, бил по животу, рукам и ногам.Когда супруги решили разделить банковские счета, он стал бить её и по лицу.Подбитый глаз заставил бы её остаться дома и не ходить на работу, следовательно – зарабатывать меньше. «Иногда я думаю, что мой муж ставит на мне какой-то психологический эксперимент… Он говорит, что я ничего не смогу с ним поделать.Мне никто не поверит, потому что он уважаемый человек, профессор, его репутация безупречна», – рассказала Анастасия «Международной Амнистии».

Молодая женщина, чей муж отправился в Чечню вскоре после свадьбы, после его возвращения обратилась к «Солдатским матерям». У мужа случались припадки, он стал без причины агрессивным. Он говорил ей, что хочет защитить её от того, что увидел там. Он страдал расстройством сна, был раздражителен, но не говорил ей о причинах своей раздражительности. Жена была напугана, так как у него имелось оружие. Муж жаловался, что ни одна из обещанных программ реабилитации не дала результата, и он чувствует, что люди его презирают. Жена ушла от него после ссоры, во время которой он толкнул её так, что она ударилась о стену, и заковал в наручники, чтобы она не смогла выйти из дома. Впоследствии он подписал новый контракт на службу в Чечне.

Муж Ольги Т. юношей воевал в Афганистане в 1970-ых годах. Он рассказал ей, что был единственным, кто выжил из своего призыва. Ольга полагает, что ранение стало причиной его психологических проблем. Она подозревает, что муж употреблял наркотики и это повлияло на перепады его настроения и сильные вспышки ярости. «Он очень сильный и многие люди его боятся», — говорит она.«Они не понимают, как я могу жить с ним. Он тиран. Иногда он бьет меня безкакоголибо повода. Я небольшого роста, и чтобы швырнуть меня об стену, ненужно быть сильным».

Нина П.лишь однажды отправилась за судебно-медицинским освидетельствованием травм, полученных ею в результате избиения сожителем. Ей нужен был больничный – всё лицо было в синяках, и ей не хотелось идти на работу в подобном виде. «Люди считают, что если ты продолжаешь жить с ним ты сама виновата; значит, тебе это нравится», – говорит она.

История домашнего насилия. Личный опыт

Когда самые близкие люди превращают вашу жизнь в кошмар , надеяться можно только на себя. И каждый день делать шаг вперед , даже если кажется , что идти некуда. Нашей героине Елене понадобилось много лет для того , чтобы закрыть историю домашнего насилия и научиться жить счастливо. Сегодня она готова спокойно об этом рассказать.

С виду наша семья казалась благополучной: квартира в престижном районе столицы, успешная карьера у мамы с папой и, соответственно, яркий и интересный круг общения. Но, как это часто бывает, жизнь за прекрасным фасадом шла вовсе не сказочная. Впервые я столкнулась с домашним насилием, когда мне было всего шесть лет. Началось со словесных оскорблений. «Вот дура!», — могла бросить мама, увидев, что я сделала ошибку в домашнем задании — например, неправильно написала слово. В 11 лет я заблудилась и не успела вернуться домой вовремя. Во дворе ждала разгневанная мать. Она набросилась на меня с кулаками прямо на улице, не стесняясь соседей (например, там были родители моих подруг). Я помню, как побежала в квартиру. К папе — за защитой. Но он с порога влепил мне пощечину.

Чем старше я становилась, тем жестче вели себя родители. Особенных поводов для гнева я не давала: даже во время переходного возраста была тихой, спокойной отличницей. Тем не менее, и у мамы, и у папы случались приступы внезапной агрессии. И тогда в меня летели страшные, обидные слова, а иногда и тяжелые предметы. Однажды папа в порыве раздражения сломал мне нос. Предсказать эти вспышки было невозможно, поэтому мне было страшно все время. Всегда.
Неудивительно, что с таким бэкграундом меня тянуло на «плохих» парней. В 17 я влюбилась в мужчину на 14 лет старше. Мы познакомились на автобусной остановке. Он был человеком состоятельным, внимательным и галантным. Красиво ухаживал за мной — дарил цветы, водил в рестораны. Не прошло и года, как он сделал предложение. Для меня это был шанс уйти из дома — от вечных побоев, оскорблений, издевательств. К тому же, тот мужчина собирался переезжать жить за границу, и я понимала, что там родители меня не достанут. Согласилась не раздумывая. И переехала к нему.

Мне страшно

Не помню, когда он ударил меня в первый раз. Кажется, я сказала что-то не подумав. Любимый повалил меня на пол и начал бить. До крови. Потом все вроде бы забылось, мы стали готовиться к свадьбе. Но тот период выдался нервным и сложным. В загс мы явились «разукрашенными»: я с кровоподтеками, он с расцарапанным лицом — все-таки я немного защищалась. Началась семейная жизнь. Муж мог избить меня за то, что борщ получился слишком густым («я просил жидкий!») или за найденные в гречке пару черных зерен. Он не извинялся, наоборот, говорил, что это я его оскорбила, и заставлял просить прощения. Побои стали регулярными, хотя и каждый раз внезапными.

Несмотря на все происходящее, я поехала с мужем в Америку. Он быстро нашел работу, а мне заявил: «Кормить тебя тут никто не собирается». Я устроилась официанткой в кафе. Муж забирал всю мою зарплату, мотивируя это тем, что деньги дадут мне слишком много свободы. Я была молодая, наивная, испуганная, совершенно не представляла, как изменить ситуацию. Уходить было некуда. Вариант вернуться к родителям даже не рассматривался. С ними было бы еще хуже. Тем не менее, во время визита в Москву я решилась поговорить с мамой. «Он меня бьет, — сказала я, — Мне страшно». «Ну подумаешь, а кого не лупят? — ответила мать, — У тебя хороший, успешный мужик. Так что терпи и не рыпайся». Через пару лет такой жизни стало ясно, что нужно разрабатывать план спасения. Я стала прятать от мужа чаевые. «Гости в этот раз ничего не оставили», — говорила я и отдавала ему только официальную зарплату.

В России 64% преступлений в отношении женщин совершается дома, мужьями или партнерами. всего же, по примерным оценкам, от семейного насилия страдает до 600 тысяч женщин в год

Иначе будет хуже

Как-то благоверный сломал мне нос. Брат мужа поехал со мной в больницу и в регистратуре, когда там начали задавать вопросы, шипел мне в ухо: «Скажи, что ты ударилась о дверь автомобиля, или хуже будет!». Я так и сделала, хотя очень хотелось признаться. Впрочем, причина моей травмы докторов почти не волновала, их задачей было помочь мне. А мне нужно было искать деньги на дорогостоящую операцию по восстановлению носа. Муж ее оплачивать отказался: «сама выкручивайся», а страховка такие случаи не покрывала. Но потом у меня начались проблемы с дыханием, и это стало достаточным аргументом для страховой компании. Операцию сделали. А через пару дней после моего возвращения из больницы дома случился очередной скандал. Тогда я впервые поняла, что этот человек может меня убить. Я позвонила в полицию. Муж выхватил трубку и заорал: «Она врет! Не приезжайте!». Но я успела продиктовать адрес. Полицейские приехали, составили протокол и надели на моего мучителя наручники. И тут я дрогнула. Решимость моя куда-то испарилась, мне вдруг стало безумно жалко мужа. Теперь я знаю, что это был классический стокгольмский синдром. А тогда я просто плакала и умоляла полицию: «Отпустите его, отпустите!». Офицер сказал: «А вы посмотрите на свое лицо». Я подошла к зеркалу и увидела в нем кровавое месиво… Мужа увезли в участок, вскоре мне позвонил его брат: «Если ты не заберешь заявление, тварь, я тебя убью!». Думаете, я хотя бы поехала в больницу? Нет! Всю ночь я думала о том, как там мой муж один в тюрьме, как ему, должно быть, плохо и страшно. Утром, практически к открытию, побежала забирать заявление. Но полицейские не дали. Был суд. Судья предупредил мужа, что в следующий раз он получит реальный срок. И вот тогда я поняла, что могу контролировать ситуацию. Муж испугался, что его посадят, и оставил меня в покое. Я получила шанс на нормальную жизнь. Начала знакомиться с новыми людьми, общаться, перестала ночевать в его доме, потом решилась уйти совсем. Я больше не боялась дышать.

Я свободна

Мы развелись, муж не возражал. Я впервые в жизни почувствовала человеком свободным и независимым. И тогда осознала, что мне было больно и тяжело не только от побоев, но и из-за общей атмосферы дома. Живя с тираном и садистом, я все делала с оглядкой на него. Разрешит ли он надеть это платье? Позволит ли сегодня поужинать с подругами? Отпустит в кино? Все это чудовищно, унизительно, рвет нервы в клочья.

Через некоторое время я познакомилась с другим мужчиной, родила от него ребенка. Затем, спустя несколько лет, встретила мужа номер три. Тот тоже оказался агрессором. Правда, руки не распускал, ограничивался словесными оскорблениями. У нас родилось двое детей, но, несмотря на это, мы разошлись.

Сейчас я свободна. И точно знаю, что за все в своей жизни отвечаю сама. Каждый день я могу принимать собственные решения, и у меня всегда есть выбор. К этому я пришла благодаря психотерапии. У меня отличная работа, много друзей и прекрасные дети. Я хожу на свидания с мужчинами и получаю от этого колоссальное удовольствие, но никаких планов не строю. Конечно, если придет новая любовь, я буду рада. Но уже сейчас я обрела чувство собственной силы и значимости. Я смогла сама восстановить себя из пепла, поэтому счастью точно быть!

Комментарий эксперта

Психолог Анна Рыкова:

Виктимность, то есть склонность стать жертвой насилия, формируется в детстве. Причем для этого не обязательно ребенка бить. Достаточно регулярно ругать и напоминать, как он разочаровал родителей.

Например, малыш громко плачет, а разгневанная мать кричит: «Вечно ты мне покоя не даешь, ноешь и ноешь, надоел!». Или первоклассник случайно роняет на пол чашку и слышит: «Да что ж ты криворукий такой, все дети как дети, а у меня вредитель!». Ребенок постепенно усваивает: я плохой, я не нужен, мама и папа меня не любят. Конечно, все родители порой сердятся и выражают недовольство. Но одни возмущаются из-за конкретного поступка, а другие ругают и унижают ребенка. Согласитесь, есть разница между «меня раздражает бардак в гостиной» и «как ты мне надоел, свинья неблагодарная!».

Взрослому человеку, склонному к виктимному поведению, нужно всеми силами воспитывать в себе чувство самоценности, потерянное в детстве. Это непросто, особенно без помощи специалиста. Но начинать можно с мелочей. Задавать себе вопросы: «кто я?», «чего я хочу?». Не идти на поводу у чужих желаний, не делать «как все». Поехать на дачу в июне вместо моря в августе. Обедать, когда голоден, а не в 12−00. Пройтись остановку пешком вместо того, чтобы бежать за трамваем. Так, постепенно мы обретаем свободу.

Где помогут

Всероссийский телефон доверия для женщин, пострадавших от насилия в семье: 8−800−7000−600.

Центр «Сестры» (sister-help.ru) помогает жертвам сексуального насилия
8−499−901−02−01.

Под ударом

В звездных домах тоже не все спокойно. Эти знаменитости пострадали от жестокости близких. Выстояли, выбрались, а потом поведали свои истории поклонникам.

Две истории о домашнем насилии в России

17 января 2017 в 16:08

Каждые 15 минут в России происходят избиения женщин в семье. Это данные официальной статистики МВД (есть в распоряжении The Village), согласно которой только за 2015 год внутри семьи в отношении женщин было совершено более 35 тысяч насильственных преступлений.

По данным Росстата, каждая пятая женщина в России подвергалась физическому насилию. Из них только 12 % после случившегося обращались за помощью в полицию, в медучреждение или к юристу (отчет Росстата «Репродуктивное здоровье населения России — 2013»).

Зачастую случившееся квалифицируется как побои. Ранее любые побои считались уголовным преступлением. Правда, это была статья частного обвинения — то есть пострадавшая сама должна была добиваться возбуждения уголовного дела и собирать доказательства, а также сама же отстаивать свою позицию в суде. В июле 2016 года побои частично декриминализировали — перевели их в число административных правонарушений, а в уголовной статье оставили только побои в семье, побои из хулиганских побуждений и по мотивам ненависти и вражды. Тогда же уголовную статью перевели в категорию частно-публичного обвинения, то есть уголовные дела по заявлению потерпевшего стала возбуждать и расследовать полиция. Это немного облегчило защиту прав потерпевших по этим делам.

Сейчас в Госдуме рассматривают законопроект о декриминализации побоев внутри семьи — причем документ уже принят в первом чтении. Его автор, сенатор Елена Мизулина, называет уголовное наказание за побои родственников «антисемейной» мерой: «За шлепок в семье можно получить до двух лет и клеймо „уголовника“ на всю жизнь, за побои на улице — штраф до 40 тысяч рублей. Такая ситуация недопустима! Необходимо править уголовный закон и убирать эти абсурдные положения».

По просьбе The Village журналист Александра Букварёва записала истории двух женщин, столкнувшихся с домашним насилием и попробовавших довести дело до суда, чтобы попытаться понять, действительно ли законодатели однозначно действуют в интересах семьи.

Подробную инструкцию для жертв домашнего насилия читайте здесь

Татьяна, 29 лет, разведена. Есть маленькая дочь

(имя героини изменено по ее просьбе. — Прим. ред.)

С моим теперь уже бывшим мужем мы познакомились в 2008 году. Он — военный в отставке с опытом работы в горячих точках. В 2012 году мы стали встречаться. Довольно быстро, всего через полтора месяца после начала отношений, поженились. Он был очень положительный: серьезный, спокойный, непьющий, внимательный.

Вскоре я забеременела, и ситуация сразу изменилась — он стал меня обвинять в неверности, оскорблять, говорить: «Ты — шалава». Если я возражала, муж отвечал угрозами. Причем угрожал даже не мне, а нашему еще не родившемуся ребенку. Тогда мне стало по-настоящему страшно.

Я подумала, что надо развестись, и стала искать в интернете информацию — куда пойти работать, где жить. Муж увидел историю моих поисковых запросов, разозлился и выгнал меня из дома — шел седьмой месяц моей беременности. Помню, я даже обрадовалась. Подумала — мол, вот и хорошо, что все так закончилось, можно спокойно начать новую жизнь. Но вышло совсем по-другому.

Он был очень положительный: серьезный, спокойный, непьющий, внимательный

Через две недели муж нашел меня и стал шантажировать: мол, если я не вернусь, он устроит так, чтобы при родах мне вкололи препараты, после которых ребенок не выживет. Я поддалась и вернулась.

Примерно через месяц, отмечая праздник 23 февраля, он много выпил и несколько раз выстрелил из травматического пистолета в стену рядом со мной — мы были одни, некому было мне помочь, а соседи если и слышали звук выстрелов, то не подали виду. Еще через несколько дней он рассказал мне о своем сне: «Ты беременна не от меня. Я подвесил тебя за ноги к дереву, влил в матку бензин и поджег». Я очень испугалась и сказала, что ему надо лечиться. Тогда он вскочил, схватил меня за шею, прижал к стене и приподнял. Это был первый раз, когда он применил ко мне именно физическое насилие.

Я очень хотела уйти, но боялась его — он постоянно угрожал убить нашего ребенка, меня и мою маму, угрожал сжечь дом моих родных. Через два месяца после родов он сильно избил меня ногами. При этом профессионально дышал — громко при каждом ударе: «Ууух, ууух». У меня потом все ноги были черного цвета.

После инцидента я вызвала полицейских. Они приехали, посмотрели, что-то записали в свои блокноты и уехали, а мужа в отделение не забрали. Причем он прямо при полиции у меня спросил: «А ты не боишься того, что в доме твоей мамы проводка старая?» В ту же ночь ее дом действительно сгорел. Был установлен факт поджога, возбудили уголовное дело, но потом закрыли — как я поняла, потому что не нашли виновного.

Осенью 2013 мы развелись, но лучше не стало. Бывший муж постоянно преследовал нас c дочкой и моей мамой, угрожал, часто избивал меня. Тогда мы начали прятаться — переезжали с места на место. Но каждый раз он находил нас и почти каждый раз бил меня. За все время я написала не меньше десяти заявлений в полицию — об угрозе убийством и побоях. И по всем мне отказали в возбуждении уголовного дела — в связи с отсутствием состава преступления.

1 января 2016 года бывший муж снова нашел нас, взял нашу маленькую дочку и ушел с ней, сказав, что забирает ее на часовую прогулку. Но ни через час, ни на следующий день, ни через неделю они не вернулись. Потом он мне заявил, что не вернет ребенка, и снова угрожал: пугал тем, что моя мама «не придет с работы вечером», а мою младшую сестру «порежут на куски».

Насчет судов он меня сразу предупредил, что уже проплатил все их решения в свою пользу во всех инстанциях, что якобы подкупил каких-то людей, которые будут свидетельствовать против меня.

Он выпил больше, чем обычно, и несколько раз выстрелил из травматического пистолета в стену рядом со мной. Еще через несколько дней он рассказал мне о своем сне: «Ты беременна не от меня. Я подвесил тебя за ноги к дереву, влил в матку бензин и поджег»

Без дочки я не находила себе места, и через с месяц небольшим я уговорила бывшего супруга привезти ее ко мне попрощаться. Таким образом мне удалось фактически выкрасть ее обратно. В отместку он вместе со своими друзьями стал осаждать квартиру, в которой мы жили: они караулили нас в подъезде, пытались прорваться внутрь, писали СМС с угрозами. Так продолжалось сутки, в течение которых я несколько раз звонила в полицию. Приезжали наряды и, ничего не сделав, уезжали.

В начале февраля он все-таки ворвался в квартиру, и моя мама попыталась его вытолкнуть. Тогда он ударил ее и сломал ей нос. В отчаянии я схватила железную арматуру, которую мы использовали в качестве засова на входной двери, и ударила его по спине. Я думаю, что эта арматура нам жизнь спасла, иначе мы бы точно его из квартиры не выставили, а он мог бы нас убить.

Стало ясно, что нам снова нужно бежать. Тогда нам помог уполномоченный по правам ребенка Краснодарского края — при его поддержке мы перебрались в краевой кризисный центр для женщин и до осени прятались там.

После драки в феврале мы с мамой, конечно, написали на бывшего мужа заявление в полицию. А он, в свою очередь, написал на меня — из-за того, что я ударила его арматурой. По нашим с мамой заявлениям дела снова не возбудили: муж военный, поэтому нужно было согласие прокурора, который согласия не дал. В то же время против меня возбудили дело по заявлению бывшего мужа, причем в нем фигурирует не только арматура, но еще и нож, которым я ему якобы угрожала. Поэтому меня обвиняют в угрозе убийством. Но никакого ножа не было, это и свидетели подтверждают. Впрочем, нас никто не слушает.

Сейчас я снова прячусь от мужа. Меня при этом обвиняют в совершении сразу двух уголовных преступлений — «Угроза убийством» (статья 119 Уголовного кодекса) и «Умышленное причинение легкого вреда здоровью» (статья 115 Уголовного кодекса). Несмотря на все произошедшее, судить будут именно меня.

Ирина, 36 лет, разведена. Мама двоих детей.

Мы познакомились с Алексеем в 2003 году через интернет. На тот момент мне было 23 года, а ему 26. Стали встречаться. Он ухаживал очень красиво: дарил цветы охапками, водил в рестораны. Ни о какой грубости и речи не шло!

Он производил очень хорошее впечатление: окончил МГТУ имени Баумана, умный, серьезный. Поженились только через два с половиной года. Еще до свадьбы купили квартиру, вместе сделали ремонт — мне казалось, что я его хорошо знаю, что мне очень повезло. Потом я забеременела, причем не случайно, а по нашему общему решению. И тут началось что-то необъяснимое.

В 2007 году, когда я была на пятом месяце беременности, муж несколько раз ударил меня кулаком в живот. А потом вел себя так, как будто ничего не произошло. Сначала я не придала этому серьезного значения, тем более что после ничего такого долго не было. Подумала — может, я сама что-то не так сделала. Следующие три года прошли спокойно, то есть без рукоприкладства. Однако муж стал заметно раздражительным, грубым. Я думала, это из-за тяжелого детства: его воспитывала бабушка, мама пила, а отец ушел из семьи.

Второй раз, в 2010 году, когда я была беременна вторым ребенком, он избил меня в машине на стоянке около торгового центра. Бил кулаками по лицу на глазах двухлетней дочки Златы, которая тоже сидела в автомобиле. Тогда мы с дочкой сразу ушли к его бабушке, потому что больше идти было некуда. Он приехал к нам почти сразу, извинялся, стоял на коленях и обещал, что больше такого не повторится. Говорил, что начнет ходить к психологу. Я поверила.

Ни к какому психологу он в итоге не пошел, а еще через два года, в 2012 году, избил меня дома из-за разногласий по поводу покупки дачного участка. Побои я не зафиксировала и в полицию не обратилась — надеялась, что удастся все уладить и сохранить семью. Второго ребенка — нашего сына Глеба — муж с самого начала невзлюбил. Например, он вполне мог сказать: «Убери от меня этого ублюдка!» Для нас это была норма.

Еще через два года, в 2014 году, муж разнервничался в машине из-за долгого стояния в пробке, начал кричать на детей, они испугались и заплакали. Его это разозлило еще больше, он стал бить трехлетнего Глеба кулаком по ногам, я вмешалась и получила в лицо со всего размаха. К врачам и в полицию снова не пошла.

Он ухаживал очень красиво: дарил цветы охапками, водил в рестораны. Ни о какой грубости и речи не шло!

Я обратилась к бабушке и дяде мужа — они его вырастили и были для него авторитетами. Они обещали повлиять. Мои подруги и психологи, к которым я ходила, сказали, что первые три года после рождения ребенка — самые сложные. Говорили: «Потом все устаканится». Я решила ждать, обложилась книжками, стала читать, хотела выяснить, что я делаю не так, как все исправить.

Потом перерывы между избиениями сократились, и это были уже не годы, а месяцы. В сентябре 2014 года муж меня сильно избил: избивал почти час, нанес не менее 40 ударов, душил, таскал за волосы, не давал вырваться. Все это видели наши дети. Дочке тогда было шесть лет, сыну — четыре года. Они сильно плакали, кричали, умоляли его, чтобы он меня не бил. На этот раз я вызвала скорую. В больнице мне поставили диагнозы: закрытая черепно-мозговая травма, сотрясение мозга, ушибы головы, туловища, всех конечностей, мягких тканей. После этого случая я решила, что нужно развестись.

Потом было еще 18 эпизодов нападений и угроз со стороны Алексея. Я получила несколько сотрясений мозга, закрытых черепно-мозговых травм, многочисленные ушибы и кровоподтеки, гематомы. Один раз у меня полностью были сорваны ногтевые пластины на левой руке. В декабре 2014 года он меня изнасиловал, поскольку считал, что имеет право без моего согласия вступать со мной в интимную связь, раз мы женаты.

В апреле 2015 года нам наконец удалось развестись. При этом судья трижды пытался нас «помирить». Но избиения продолжались: теперь уже бывший муж подкарауливал меня около съемной квартиры и провожал после выхода из суда.

Один раз у меня полностью были сорваны ногтевые пластины на левой руке. В декабре 2014 года он меня изнасиловал, поскольку считал, что имеет право без моего согласия вступать со мной в интимную связь, раз мы женаты

Я все делала последовательно: фиксировала травмы, собирала свидетельства, писала заявления о возбуждении дел в мировом суде. Мне удалось довести до суда несколько уголовных дел, но справедливого наказания добиться так и не получилось. Как раз подоспела амнистия ко Дню Победы, и по одному делу его полностью амнистировали. Два дела прекратили, поскольку уже состоялась первая частичная декриминализация побоев, а на момент избиения мы уже были в разводе, то есть действия бывшего супруга уже не являлись уголовным преступлением.

Единственное наказание, которое ему все-таки назначили, — 120 часов обязательных работ за два эпизода избиения еще во время брака. Мы с адвокатом этот приговор обжаловали, сейчас он отменен, и дело направлено на новое рассмотрение. В этом случае мы изначально подавали не на «Побои», а на «Истязание» — постоянные повторяющиеся избиения, а это уже настоящая уголовная статья. Меня и московская прокуратура поддержала в таком решении, но следователь почему-то все равно переквалифицировала это в «Побои». У меня есть серьезные подозрения, что за взятку. При новом рассмотрении дела мы будем продолжать настаивать на квалификации случившегося как «истязания».

После развода бывший муж меня подкарауливал и бил, а еще стал угрожать, что заберет детей. Я снова пошла в суд — собрала много справок и характеристик, и суд оставил детей со мной. Теперь он не хочет отдавать мне детские вещи. Мебель, игрушки, одежда — все осталось в той квартире, а забрать их он мне не дает.

Сейчас я продолжаю готовиться к предстоящим судам. Еще помогаю женщинам, попавшим в аналогичную ситуацию: я не скрываю свою историю, и ко мне часто обращаются за советом или консультацией. Я никогда не отказываю. Тем временем у моего бывшего мужа появилась новая девушка.

Если законопроект о декриминализации домашнего насилия примут, насилия в семьях, которому в основном подвержены женщины, станет еще больше, поскольку оно станет еще менее наказуемым, чем было. При этом надо понимать, что именно насилие в семье — наиболее опасный из всех видов насилия. В отличие от хулигана на улице, которого жертва увидит второй раз, может быть, на суде, агрессора-родственника она зачастую видит постоянно и по сути находится в его власти.

Мне непонятно, чем руководствовались депутаты, разработавшие этот законопроект и проголосовавшие за него. Я занимаюсь темой домашнего насилия против женщин с 2008 года и могу сказать, что общество за это время продвинулось в сторону цивилизации. Раньше чаще звучали реплики в духе «Сама виновата» и «Терпеть надо». А теперь люди понимают, что домашнее насилие — это преступление, и за него надо наказывать.

Также я давно участвую в тренингах по теме домашнего насилия для участковых по программе повышения квалификации для полицейских. Они в большинстве своем тоже неплохо понимают тему. Говорят: «Плохо, что побои относятся к частному обвинению. Нам было бы лучше, если бы мы сами могли возбуждать уголовные дела по заявлению потерпевшего. Было бы больше возможностей повлиять на ситуацию». То есть общество идет в прогрессивную сторону, а депутаты на этом фоне вдруг делают резкий разворот обратно в каменный век.

Мари Давтян

адвокат, руководитель юридической службы Консорциума женских НПО

«Мое тело испачкал отец». Истории пострадавших от сексуального насилия в семье

В 2017 году в России 4245 детей (из них около 1800 детей в возрасте до 10 лет) пострадали от сексуального насилия. Согласно мировой статистике, сексуальному насилию подвергается каждая пятая девочка и каждый тринадцатый мальчик. При этом в каждом третьем случае ребенка совращает его родственник. Люди, пострадавшие в детстве от сексуального насилия в семье, рассказали «Снобу» о том, как справлялись с психическими травмами

27 Апрель 2018 10:10

Иллюстрация: Wikipedia Commons

«Мать не поверила мне и продолжает встречаться с этим человеком»

Диана, 16 лет

Мне было около девяти лет. Моя мать встречалась с мужчиной, вместе мы не жили, но он периодически приезжал к нам домой. Иногда он задерживался в нашей квартире на неделю-две. Он был очень дружелюбен ко мне, приветлив, уделял мне много внимания и относился чуть ли не как к собственной дочери (своих детей у него не было).

Не помню, в какой момент это началось. Каждый из эпизодов домогательств потерялся для меня во времени, и я не могу с уверенностью сказать, какой из них был первым. Однажды он просто запустил руки мне в трусы и стал щупать. Это произошло дома, где я привыкла чувствовать себя в безопасности. Я понимала, что произошло что-то из ряда вон выходящее и неправильное. Я в слезах сразу же побежала рассказывать обо всем матери, она мгновенно отреагировала и закатила скандал. В тот момент мать была на моей стороне. Но ее мужчина начал уверять нас в своей невиновности, и тему просто замяли. Потребовалось совсем немного времени, чтобы этот человек снова начал спокойно приезжать к нам. Теперь дом не был для меня безопасным местом. Доверие к матери было навсегда подорвано тем, что она после первого случая не разорвала отношения с этим мужчиной.

Когда домогательства повторились, я вновь рассказала обо всем матери. Кажется, скандал повторился, но он вновь заявлял, что ничего не делал, а я просто из ревности пытаюсь разрушить его отношения с моей матерью. Мама тоже решила, что мне все показалось или приснилось, хотя я продолжала настаивать на том, что уверена в своих словах. Кажется, в тот день (а точнее, ночь) мать все же заставила его уйти. Утром я пошла в школу в ужасном состоянии. Меня трясло, слезы наворачивались на глаза, домой возвращаться мне совершенно не хотелось. С тех пор улица и школа стали для меня более предпочтительны, чем собственный дом. Я каждый день надеялась, что приду домой и услышу от матери, что этого человека убили или он где-то трагически погиб, но этого не случалось.

Больше всего я ненавидела свою грудь и мечтала сменить пол. Мне казалось, что всего этого не произошло бы, будь я мальчиком

В дальнейшем домогательства повторялись по ночам на протяжении года. Я ничего не предпринимала и притворялась спящей из-за сковывающего страха, не решалась даже открыть глаза.

Из-за всего этого у меня развилось неприятие собственного тела. Больше всего я ненавидела свою грудь и мечтала сменить пол. На подсознательном уровне мне казалось, что всего этого не произошло бы, будь я мальчиком. Домогательства повлияли и на отношения с противоположным полом. Любое, даже случайное, прикосновение вызывало во мне тревогу и всегда обретало в моем сознании сексуальный подтекст. Я боялась находиться с мужчинами в одном помещении.

Мысль обратиться в полицию появилась у меня лет в 13–14. Но уже тогда я знала, что, скорее всего, мне никто не поможет, потому что никаких доказательств у меня нет и не было. Чтобы поверили жертве сексуального насилия, ей нужно полностью описать травмирующие события и предоставить доказательства. Чтобы поверили растлителю или насильнику, ему достаточно сказать, что он не делал того, в чем его обвиняют.

Сначала мне казалось, что все можно просто забыть, но эти эпизоды то и дело всплывают в моей памяти. Самое ранящее во всем этом — равнодушие моей матери. Возможно, ей просто не хотелось верить в то, что близкий человек способен на такое. Однако я склоняюсь к версии, что она верит, но просто закрывает глаза на происходящее.

Прошло уже лет семь, а моя мать по-прежнему время от времени встречается с этим человеком. Последний раз я видела его, кажется, год назад. Он дружелюбно поприветствовал меня, а я спокойно, с улыбкой ответила, мысленно пожелав ему смерти. Мы с матерью никогда не говорим о тех домогательствах. Порой мне кажется, что она даже забыла об этом. Мать часто упоминает его в разговорах как ни в чем не бывало, а во мне с каждым годом растет обида.

«Мне приходится общаться с отцом ради матери»

Екатерина, 23 года

Мне было лет 10–11 лет. Когда по субботам мама уходила на дежурство, я оставалась дома с отцом. Я приходила к нему в комнату, мы просто лежали и общались на разные темы. Потом он стал проявлять ко мне сексуальный интерес. Сначала это были просто прикосновения, но однажды он взял мою руку, сунул под одеяло и стал онанировать моей рукой. Я тогда не понимала, что происходит. Кажется, я вообще ничего по этому поводу не думала. Продолжалось это около полугода. Постепенно домогательства сошли на нет, на какое-то время я даже о них забыла.

Лет в 17 я где-то наткнулась на рассказ девушки о домогательствах отца, вспомнила свою историю — и меня накрыло. Мне стало так мерзко: я не понимала, как мне жить со своим телом, если оно уже испачкано отцом. Долго не могла решиться на первый интимный контакт, мне казалось, что к моему телу никому нельзя прикасаться, оно испорчено. Да и сам секс мне казался грязным. Я стала избегать отца, старалась не общаться с ним напрямую и никому не могла рассказать об этом эпизоде из прошлого.

Я не могла обратиться в полицию, потому что отец тогда там работал и у него был большой авторитет. Мне бы просто никто не поверил.

Я смогла рассказать о домогательствах только в 20 лет. Своей девушке. Она спросила, не стала ли я лесбиянкой из-за своего отца, но симпатию к девочкам я начала испытывать еще до этих эпизодов. Спасибо моей девушке, что она приняла меня и не принуждала к сексу. Постепенно все пришло в норму. Сейчас о моем отце знает еще одна близкая подруга. Маме я до сих пор не хочу рассказывать — боюсь за ее здоровье.

К счастью, сейчас я живу и работаю в другом городе. Домой приезжаю только раз в месяц на пару дней, в основном ради встречи с мамой. Знаю, как она скучает. При этом созваниваюсь с родителями я каждый день, в том числе и с отцом. На время общения я заставляю себя не думать о том, что было. Общаюсь с ним ради спокойствия мамы и никогда его не прощу. Я презираю его. Если у меня будут дети, я никогда не оставлю их наедине с ним, не хочу рисковать их здоровьем и психикой.

Сейчас детская травма не кажется мне очень тяжелой, наверное, потому что был период, когда я не помнила о домогательствах. То есть сначала я не понимала, что это плохо, а когда поняла, все осталось позади и ничего изменить уже было нельзя. Оставалось только не допустить повторения. Но теперь я понимаю, что любой, с виду идеальный мужчина и любящий отец может оказаться педофилом.

«Ночью дед зашел в комнату и начал меня щупать»

Надежда, 43 года

Я родилась и прожила все детство в частном секторе провинциального городка. Мой отец был садистом, психически нездоровым человеком — весь в деда. Он сильно избивал меня и мать и часто говорил мне: «Я тебя породил, я тебя и убью». Бил меня просто так, мое существование его страшно раздражало. Если я шумно пила воду, он мог ударить меня наотмашь. Однажды я порезала гранат, и его сок потек на стол. Я стала слизывать сок, и отец ударил меня головой об стол. От деда мне тоже доставалось. Моего брата не били, поскольку он был «продолжателем рода». Его любили, насколько вообще могли любить эти люди.

Мать жила в позиции жертвы, все время говорила, какая она несчастная. Она снимала побои, грозилась, что подаст заявление, и отец не избивал ее так жестоко, как меня. Мать не питала ко мне теплых чувств, относилась ко мне брезгливо, как к какой-то неприятной зверушке, навязанной ей по непонятной причине. Я росла забитой и угрюмой.

Единственным близким мне человеком стал мой двоюродный брат. Он был старше меня на три с половиной года. Мы росли вместе, жили в одном дворе. Он из баптистской семьи, его никуда не пускали, и он играл со мной, потому что не мог играть с кем-то другим. Он знал, где лежат порножурналы моего отца, и проявлял к ним нездоровый интерес с раннего возраста. Когда мне было шесть лет, двоюродный брат рассказал мне, откуда берутся дети, а еще через два-три года он начал меня совращать. Я была ребенком и очень любила его: фантазировала, что мы поженимся, но мне не нравилось, что он со мной делал. Мне некому было рассказать о том, что происходило между мной и двоюродным братом, да и он был единственным человеком, который относился ко мне нормально.

Год назад умер мой муж, а вскоре и моя мать. Я почувствовала облегчение

Лет в 12, когда у меня начала расти грудь, меня стал домогаться дед. Он часто бил меня, кидал на кровать и больно щипал. Однажды он пригласил меня и моего родного брата ночевать. Это было нетипичное для него поведение. Отец воспринял этот поступок как проявление любви деда к внукам. Ночью дед зашел в комнату и начал меня щупать. Мне было ужасно страшно, я сказала, что мне надо в туалет, и убежала. Просидела в сарае всю ночь. Не знаю, трогал ли дед моего брата после того, как я ушла.

В 13 лет меня сильно избил отец. Он бил по голове, чтобы не оставалось следов. Я не выдержала и сбежала к бабушке (матери моей матери), которая жила на другом конце города. Но мама пришла за мной и уговорила вернуться: «Сделай это ради меня! Отец тебя больше не тронет!» Ну, конечно, я ведь была еще и бесплатной рабочей силой: у нас хозяйство, огород, скотина.

В 15 лет я сбежала к бабушке окончательно. Я рассказывала ей только о побоях. Бабушка меня жалела и заботилась, как могла. А что она еще могла сделать? Она сирота, муж изнасиловал ее во время войны. Бабушка прожила с ним всю жизнь, родила четверых детей. Понимаете, у нее тоже была искалечена психика.

Чтобы выжить, я вытесняла из памяти весь негатив. Я не чувствовала и не понимала границ своего тела, обладала миловидной внешностью и поэтому была излюбленной жертвой абьюзеров и подвергалась насилию довольно часто, сама того не осознавая. Когда мне было 17 лет, из армии вернулся мой двоюродный брат. Я была рада его видеть, потому что любила, несмотря на все. Обняла его, а он: «Ну что, сеструха, может трахнемся?» Для меня это стало шоком.

Вскоре я уехала учиться в другой город. Я постоянно убегала от насилия, искала безопасное место. Но травмы и насилие никуда не уходили. Я вышла замуж за алкоголика с серьезными психическими проблемами, родила от него ребенка. После этого я с головой ушла в православие, искала там спасения — я думаю, это была такая защитная реакция психики. Когда сыну было полтора года, я обратилась за помощью к психотерапевту, но это был не очень удачный опыт. Да и общение с психологами и терапевтами не давало стойкого эффекта. Сейчас я ищу хорошего психоаналитика и вот уже несколько лет сижу на антидепрессантах.

С отцом я не общаюсь. С родным братом тоже: он не хочет говорить о детстве и избегает меня. Знаю, что летом он собирается приехать к отцу с детьми. Мне страшно за них. Год назад умер мой муж, а вскоре и моя мать. Я в некотором смысле почувствовала облегчение, но мои травмы так никуда и не ушли.